|
|
|
Проголосуйте за это произведение |
Мороженое на поминках
Однажды в молодости, будучи студентом одного из учебных заведений города Бр-ска, N. N. ехал домой на летние каникулы. Поезд отходил поздно вечером, и когда N. N. приехал на вокзал, уже смеркалось. Молодой человек принадлежал к натурам мнительным, мечтающим, склонным к излишнему волнению, и поэтому очень часто он подходил к расписанию движения поездов, ежеминутно поглядывая на наручные часы, а затем, не доверяя им, выходил на перрон, в сумерки, где зажигались электрические огни, и запрокидывал голову, взирая на башню с позолоченным циферблатом, на которой каждый час сотрясали воздух удары. И вот, когда N. N. с замиранием следил за качнувшейся стрелкой, к нему подошел, неуверенно ступая, пожилой человек, одетый очень странно - летом он выделялся из толпы в зимних пальто и шапке. Объяснив, что у него разбились очки, незнакомец спросил у N. N. : который час. С первого взгляда этот человек показался N. N. нетрезвым (потому и разбил очки), а пьяные у N. N. вызывали неприязнь, но, приглядевшись, он сокрушился о первом нелестном своем мнении о незнакомце - бывают такие нелепые люди, которые могут показаться пьяными, когда не употребляют вина вовсе. И чем больше разговаривал он с ним, тем подошедший становился для N. N. приятнее, и, видимо, и N. N. взаимно понравился странному мужчине в зимней одежде; к тому же они оказались попутчиками и уже не отходили друг от друга в ожидании поезда, а когда состав подали, сели в один вагон и расположились за одним столиком, лицом к лицу.
Когда поезд тронулся и их волнения, связанные с боязнью прозевать свое время, утихли, они представились друг другу (попутчика N. N. звали Александром Спиридоновичем), и N. N. с любопытством рассмотрел сидевшего перед ним человека. Прежде всего в глаза бросался ярко выраженный серый цвет лица попутчика, подчеркнутый тусклым освещением в вагоне. Причем этот серый составлялся не из грубого соединения двух цветов: белого и черного, а из тончайших оттенков, незаметно перетекающих один в другой, отчего лицо казалось как будто перламутровым; постоянно на нем мелькали тени размышлений, которые оживляли застывшую маску и придавали ей при правильных чертах необыкновенное выражение хрупкости и беззащитности. Глаза же Александра Спиридоновича поражали ясной синевой, не соответствующей его годам, и - обрамленные красноватыми, будто кровоточащими веками без ресниц, выглядели чужими на сером лице. Множество мелких морщин испещряли лоб, щеки, несколько грузный подбородок и даже заострившийся нос Александра Спиридоновича, подчеркивая глубину пережитых страданий, которые, видно, его никогда не оставляли... И Александр Спиридонович внимательно разглядывал N. N. подслеповатыми глазками и после нескольких пустяковых фраз, с каких обычно начинается задушевный разговор, на что настраивала атмосфера полупустого вагона, и полусумрак, и мерцающие огни, плывущие в темноте за окном, - вдруг сокрушившись, закачал головой. Он с горечью прошептал, будто видит, что N. N. влюблен.
- Да, я на самом деле влюблен, - признался N. N. старшему попутчику и поинтересовался, - но как вы это узнали?
- Ты загадочно улыбаешься и будто немного сошел с ума, - ответил с укором Александр Спиридонович.
- Так что же тут нехорошего; почему в вашем голосе слышу я сожаление? - спросил N. N. и тут же вдохновился: - ведь так прекрасно - любить, и лучше этого нет ничего.
- Это сейчас тебе смолоду кажется, - произнес Александр Спиридонович. - Лучше всего, по-моему, любви не испытывать... Разве что шутя. Ты едешь к своей девушке? - спросил попутчик у N. N.
- Нет, я еду, - говорил N. N., - домой - на каникулы. А она осталась в городе.
- Ну вот и хорошо, - успокоился Александр Спиридонович, - поезжай домой и постарайся лишний раз не вспоминать о ней.
- Странно, - изумился N. N., - впервые слышу подобные суждения о любви, которую обычно превозносят, - и добавил, обращаясь к попутчику: - но неужели вы сами так и прожили, ни разу не полюбив.
- Как раз напротив, - отвечал Александр Спиридонович.
- И неужели в ваших чувствах не было ничего возвышенного?
- Может, что-то и было, - подумал вслух Александр Спиридонович, - не мне об этом судить - со стороны будет виднее, - и предложил: - лучше я расскажу о своей любви.
Высокопарно он начал - и чем дальше распространялся - слушавший его N. N. становился внимательнее и изумленнее. Когда же Александр Спиридонович дошел в своем рассказе до того, как он объяснился возлюбленной в своих чувствах и она ответила ему "да", лицо старика просветлело и тут же осунулось - на следующий же день, оказалось, беднягу арестовали.
- Что же вы совершили? - спросил N. N.
- Я пребывал в состоянии крайне восторженном, - продолжал Александр Спиридонович. - Если до объяснения в любви я слыл неразговорчивым, то теперь я говорил и говорил - не только с Людмилой (так звали мою невесту), но и с любым, даже незнакомым человеком - и наговориться не мог. И вот - я пошел в магазин за покупками и, дожидаясь очереди, не подумав, высказался среди односельчан про нового председателя колхоза: "Брешет, как радио". В этот момент в магазин зашел Лихорадов Максим Васильевич...
-- Кто такой этот Максим Васильевич? - спросил N.N., пытаясь придать своему лицу равнодушное выражение.
- Лихорадова прислали к нам в Мурованку учительствовать, - разъяснил Александр Спиридонович. - И этот Максим Васильевич, несколько раз увидев Людмилу на улице, влюбился, но подступиться к ней не мог, так как я постоянно находился при ней. Он же имел характер настырный... А в те времена перед тем как слово промолвить - требовалось тщательно взвесить его со всех сторон. И неудивительно, что через несколько дней меня арестовали, а затем засудили на много лет. При этом в вину мне поставили не столько то, что я оскорбил председателя колхоза - в обвинительном акте указывалось, что я клеветал на советскую власть. Или Лихорадов, или же в суде перевернули слова, и - получилось, что я заявил, будто радио брешет, а радио в те времена отождествлялось с советской властью... Потом мне сестра рассказывала: едва покойная мама свыклась с навалившимся горем, она, глядя, как вьется около моей невесты Максим Васильевич, объявила Людмиле: "Не губи ты своей молодости и выходи за учителя. Только попрошу я об одном, чтобы ты отвечала на Сашины письма, потому что если ты не будешь отвечать, он пропадет там". Людмила задумалась и вскоре вышла замуж за Максима Васильевича. Между тем, многие годы я получал ее письма, в которых она уверяла, что ожидает меня. Лихорадов, конечно, знал об этом, однако запретить жене отвечать на мои письма не решался.
- Разрешите я продолжу ваш рассказ, Александр Спиридонович, - прервал его N. N.
Александр Спиридонович в недоумении замолк.
- А когда Лихорадов перевез жену в Бр-ск, переписка продолжалась следующим образом: полученные от вас письма пересылали по новому адресу Людмилы - она отвечала на них и отсылала в Мурованку с подписанным конвертом, чтобы письмо отправили именно из деревни, так как вы могли догадаться о перемене в ее жизни по почтовому штемпелю... А когда вы вернулись, уже после войны, и узнали, что ваша "любовь" вышла замуж и живет в Бр-ске, то побыв дома всего несколько дней, вы решили его покинуть...
- Откуда тебе это известно? - изумился совершенно потрясенный Александр Спиридонович.
- Как же мне не знать про все это, если вы приходитесь мне родным дядей! - воскликнул N. N.
II
Однажды - к осени, когда листья на березе, под которой любил сидеть Славик, увяли на железной крыше, - мальчик поднялся с лавочки, чтобы поклониться появившемуся в окне соседского дома незнакомцу. От сосредоточенного взгляда незнакомца Славик разволновался так, что лоб его потемнел от зашевелившейся в нем мысли - даже не мысли, а какого-то смутного ощущения, предчувствия, воспоминания полузабытого сна. От поклона причесанные матерью волосы рассыпались на его голове, как солома. Мальчик решил пройти по огороду к речке, чтобы нахлынувшие мысли разбежались на лугу. И когда он опускался по дорожке на огороде, ему показалось, что незнакомец следует за ним. Славик обернулся и обнаружил, как ветерок перекатывает по дорожке скрученные в трубочку сухие листья, которые шуршали, как шаги. Но когда он поглядел дальше, то за крышами увидел клоки валившего дыма. Сразу же Славик вернулся во двор. Отец его, Максим Васильевич, немного выпивший, с механической машинкой и табуреткой в руках спускался с крыльца, чтобы стричь сына. Он усадил Славика на табуретку посреди двора и наклонился над ним, причесывая волосы. Незнакомец появился рядом внезапно - Славик, на полминутки задремав, не расслышал, как звякнула щеколда калитки, и открыл глаза под чьим-то пристальным взглядом. Пришедший внимательно посмотрел на ярко-красный язык слабоумного Славика, который не умещался у несчастного во рту, и с сочувствием перевел взор на Максима Васильевича. Тот имел впечатляющую наружность: высокий рост и дюжие плечи убедительно говорили о немалой физической силе; шея у него была короткая, голова огромная, но лицо расплывалось - размытое, будто сваренное: нос, лоб, щеки, подбородок сливались в поросшее щетиной единое целое. Максим Васильевич стриг сына, не обращая внимания на появившегося человека. Пришедший покашлял в кулак и терпеливо ожидал. Наконец Максим Васильевич, не поднимая головы, исподлобья глянул на него и, не узнавая, буркнул: "Чего надо?" Тут пришедший назвал себя (это был Александр Спиридонович) и рассказал, что купил по соседству четверть дома и желает увидеться с Людмилой Савельевной, с которой ему посчастливилось родиться в одной деревне.
Максим Васильевич перестал стричь Славика, сразу же осознав, кто сейчас предстал перед ним, и, выпрямившись, окинул Александра Спиридоновича проникновенным взглядом . Пришелец догадался, что история его любви соперником не забыта. Не успел Максим Васильевич ответить про Людмилу Савельевну: "Она на заводе", как на улице загомонили, потом застучали сапоги, калитка распахнулась, и бледное перекошенное лицо завопило о пожаре. Максим Васильевич с машинкой в руке выскочил на улицу и побежал на пожар, следом за ним - Александр Спиридонович, а Славик долго еще сидел на табуретке посреди двора и смотрел в открытую калитку. Там возбужденно сновали люди - все в одну сторону, а затем проехали две пожарные машины.
Горели дом и сарай бездетного вдовца Белокурского; от него самого остался один живот, вытащенный из огня смельчаками, и - дымился на песке перед пылающими строениями. Сначала люди таскали ведрами воду из речки и пытались тушить пламя, а когда приехали пожарные на машинах, - перестали суетиться и глядели жадно: одни на огонь, другие на живот несчастного. Некоторые спорили, был ли пьян Белокурский, которого нашли на железной кровати, но все сходились в едином мнении, что он заснул с непотушенной папиросой. В это время со страшным треском, с которым горит, может, только свиной жир, из развалившегося сарая словно бы выстрелило - сало! сало! - закричали умудренные жизнью обыватели - и куски его, будто фейерверк, полетели по небу. Люди, тотчас вспомнив, как от сала сгорело когда-то полгорода, побежали и стали просить сало, чтобы оно упало на луг. И брызжущие огнем куски упали за речкой, недалеко от воды, но долго еще шипели... Начинало вечереть, серые облака над городом посинели, под деревьями на берегу сгущалась тьма и растекалась пока еще легкою волною по огородам и-на другую сторону, где долго краснели в помрачневшей зелени остатки сала; а люди бродили в задумчивости около речки - среди них и Максим Васильевич с механической машинкой в руке; и тут вернувшаяся с завода Людмила Савельевна повстречалась с беднягой Александром Спиридоновичем. Конечно, никакого разговора у них не вышло, и Людмила Савельевна, и Александр Спиридонович, как и другие горожане, глядели на мерцающие огоньки на другом берегу. Наконец появился Славик с несколькими дорожками на голове, которые выстриг ему отец, и мальчик заглядывал в тусклые лица с присущим ему странным движением мысли в глазах. Однако не то что особенного выражения в его глазах никто не увидел (а оно зачастую присутствовало: сумрачно-таинственное), даже дорожек на волосах не заметили: люди были поглощены иным, и вдобавок с каждой минутой все предметы теряли свои очертания.
И - около пожарища также долго переминались горожане, среди них у живота Белокурского - младшие братья Славика Гриша и Володя, которые росли и сообразительные, и ловкие, и веселые, и к тому же красивые. Они решили спуститься к речке и еще издали закричали Славику, чтобы тот быстрее шел смотреть на живот, покуда его не увезли. "Не ходи, милый, долго потом будет в глазах стоять", - отговаривал Александр Спиридонович Славика. "Я хочу на другое посмотреть", - сказал мальчик и стал подниматься по огороду Белокурского к пожарищу.
Долго глядел он на шевелящийся жар, который в темноте и прохладе вечера все более притягивал, и многие смотрели, не отрываясь, и вдруг Славик впрыгнул в раскаленные уголья...
* * *
Выучившись еще до войны на учителя истории, Максим Васильевич принадлежал к людям, не способным к умственным движениям, - но - вынужденный сталкиваться с тем, чтобы напрячь мозги за книгой - он эту книгу возненавидел, хотя подобно многим научился высокопарно говорить, используя иностранные слова. И этот образ учительской жизни опустошил Максима Васильевича и измельчил его мысль до крайности. В школе годами ему приходилось делать вид, что он знает никчемную историю человечества, а сам внутри себя сознавал: не будь у него на уроке учебника перед глазами, он сразу бы сел в лужу. Однако натура Максима Васильевича, не выносившая плавного течения жизни и жаждущая некоего размаха и широты, не находила себе покоя, пока учитель не пристрастился к вину и водке. В этом занятии он стал выискивать радость для себя, и когда Людмила Савельевна на первых порах укоряла его, пьяного, он только смеялся в ответ и пытался танцевать перед нею, но с годами почти ежедневных упражнений, уже никогда не бывал в хорошем настроении, чего и следовало ожидать, постоянно хмурился и одевался как лопало, хотя раньше придавал своему внешнему виду большое значение.
Очень часто Максим Васильевич после уроков напивался до такого состояния, что не мог дойти домой и валялся на улице, под заборами. Людмиле Савельевне сообщали об этом, она брала коляску и ехала за мужем. Прохожие помогали положить Максима Васильевича на коляску; как правило, когда его подымали, Максим Васильевич слова не мог выговорить и только рукой махал; затем в коляске он засыпал, и Людмила Савельевна везла его по городу, словно мешок...
Но после того как со Славиком случилось несчастье, в жизни Максима Васильевича произошли большие изменения. Теперь он не прикасался к рюмке, когда казалось, что жить без нее не может, - а ведь многим в горе бывает легче с ней. Максим Васильевич все время носил на руках уже большого, почти .взрослого сына, который не мог ступить на ноги и, вероятно, терпел немыслимые боли. Обожженные до кости ноги мальчика загноились; куда ни обращались родители - он и в больнице лежал - но врачам не удавалось их вылечить. Из больницы Славик просился на волю, словно из тюрьмы, а так как не получал там серьезного облегчения, то родители и забрали его. Ноги Славика забинтовывали и, разумеется, штанов на него не натягивали, а как в детстве стали надевать специально сшитую Людмилой Савельевной очень длинную белую рубашку, похожую на платье. Славик не плакал и не стонал, разве что мычал - забывшись ночью в постели или даже днем заснув на руках отца, но всегда лицо его искажали гримасы, которые не повторяли одна другую. Эти гримасы и судороги неутомимо возникали вместо слов о невыносимости муки (наверняка никчемные, жалкие слова не могли передать ту боль, какую испытывал он); а глаза Славика, которые у него всегда немо говорили, теперь редко что выражали.
С сыном на руках Максим Васильевич исходил весь Бр-ск вдоль и поперек, прежде всего стараясь отвлечь Славика от болезни, и побывал даже за городом, где редкие странствующие останавливались, увидев их, и подолгу сочувственно глазели на Лихорадова, который, пробираясь по лесу или шагая под ветром в поле, нес сына в платье - как девушку или ангела. Максим Васильевич ни на минуту не расставался с сыном и даже носил его с собой в школу, на работу, и на уроках беспрерывно ходил между рядами парт со Славиком на руках - тому было легче, когда у него перед глазами что-то двигалось; а ночью они спали в одной постели, если можно было им уснуть, и уже от обоих распространялся неприятный, дурной запах разлагающегося тела. При длительном напряжении руки Максима Васильевича одеревенели, он не мог вечером их разогнуть, и ноги его распухали, - но лицо не просветлилось, совсем не просветлилось - как у свидетеля тяжких мучений, и взор оставался леденящий, как и прежде, а самая значительная перемена, произошедшая с ним, заключалась в том, что иногда у Максима Васильевича протекала по щеке слеза, которой никто не мог ожидать от него.
* * *
Однажды, когда в природе все замирает в предчувствии зимы, хотя еще и лист держится на деревьях, и солнце одаряет теплом, Александр Спиридонович встретился на улице с Людмилой Савельевной, и они с грустью разговорились. Тут вышел из своего дома Максим Васильевич со Славиком и отправился было в школу - но так посмотрел на жену, что она некоторое время слова не могла выговорить, глядя вслед удаляющемуся Лихорадову с сыном на руках, - а когда они скрылись, пригласила Александра Спиридоновича на чашку чая.
С трепетом вошел Александр Спиридонович к своей возлюбленной в дом. Ему было все дорого, к чему он прикасался: любая, даже самая неприглядная вещь. Людмила Савельевна усадила его за стол на кухне и подала кружку с чаем, налила себе, и сама уселась. В лучах солнца рассеянная в помещении золотистая пыль подымалась вместе с паром, струящимся из кружек. От трещины на оконном стекле падала тень на стол, и эта же трещина отражалась в зеркале на стене и казалось, что и зеркало разбито. Горячая кружка прилипла к крашеному неопрятному столу, и, взявшись за нее, Александр Спиридонович неожиданно высоко ее поднял, отрывая от стола. Людмила Савельевна усмехнулась, и от скупой ее виноватой улыбки сердце Александра Спиридоновича размягчело, и он растаял перед любимой женщиной.
- Да, конечно, - сказала Людмила Савельевна, - в моем положении ничего не остается, как усмехнуться. - И было непонятно: издевается она над собой или жалеет себя; вдруг она перевела разговор на совсем другую тему. - Вчера или позавчера мне приснился сон: я сидела у замерзшей реки, на снегу. Ты, - обратилась она к Александру Спиридоновичу, - ходил неподалеку и печалился, что я сижу у замерзшей реки. Наконец ушел - и явился пьяный. На берегу стояли деревянные ящики, в какие выбрасывают в небольших городах, таких как Бр-ск, - мусор. Они были наполнены горячей водой. От нее шел пар. Он клубился и блистал - проникнутый светом встающего солнца, тянулся по земле сквозь голубые тени от стволов голых деревьев, расположенных недалеко. Ты нырнул в этот мусор